Monologue text
Act II. Two strolling actors meet on a forest road; Arkashka tells the tragedian Neschastlivtsev how he stayed with his shopkeeper uncle — a well-fed, silent, deadening life that drove him to thoughts of hanging himself, until he fled through the window at night.
This text is the Russian original — published English translations of this play are still under copyright. See the English-language repertoire.
Ведь и у родных-то тоже не велика радость нам, Геннадий Демьяныч. Мы народ вольный, гулящий, — нам трактир дороже всего. Я у родных-то пожил, знаю. У меня есть дяденька, лавочник в уездном городе, верст за пятьсот отсюда, погостил я у него, да кабы не бежал, так...
Нехорошо-с. Да вот я вам расскажу-с. Шлялся я без дела месяца три, надоело; дай, думаю, дяденьку навещу. Ну и пришел-с. Долго меня в дом не пущали, все разные лица на крыльцо выглядывали. Наконец выходит сам. "Ты, говорит, зачем?" — "Навестить, говорю, вас, дяденька". — "Значит, ты свои художества бросил?" — "Бросил", — говорю. "Ну, что ж, говорит, вот тебе каморка, поживи у меня, только прежде в баню сходи". Стал я у них жить. Встают в четыре часа, обедают в десять; спать ложатся в восьмом часу; за обедом и за ужином водки пей сколько хочешь, после обеда спать. И все в доме молчат, Геннадий Демьяныч, точно вымерли. Дядя с утра уйдет в лавку, а тетка весь день чай пьет и вздыхает. Взглянет на меня, ахнет и промолвит: "Бессчастный ты человек, душе своей ты погубитель!" Только у нас и разговору. "Не пора ли тебе, душе своей погубитель, ужинать; да шел бы ты спать".
Оно точно-с, я было поправился и толстеть уже стал, да вдруг как-то за обедом приходит в голову мысль: не удавиться ли мне? Я, знаете ли, тряхнул головой, чтоб она вышла, погодя немного опять эта мысль, вечером опять. Нет, вижу, дело плохо, да ночью и бежал из окошка. Вот каково нашему брату у родных-то.
Work in the public domain.
